Записки молодой мамы: моя правда о первом годе материнства

Когда мне было 15, я помнила поименно всех продавщиц прессы в округе и обнимала перед сном свежий выпуск Elle вместо плюшевого мишки. Глянцевые журналы учили меня, хорошистку-девятиклассницу, крайне полезным вещам: находить идеальных мужчин, отличать Тельца от Рыб по расцветке носков, сочувствовать брошенной Дженнифер Энистон, худеть, заменяя картошку на авокадо… Но не один из них не готовил меня к такому житейскому пустяку, как материнство.

 В 20 лет я на полном серьезе считала, что быть мамой – значит, тратить зарплату мужа на смешные ползунки, говорить исключительно о какашках и мало спать. Все. Больше о материнстве я не знала ничего.

 Мои родившие, лишь бы не идти работать на Седьмой километр, одноклассницы рассказывали о первенцах с натужным восторгом. В тех же интонациях они раньше читали на линейках стихи в честь учителей: «Спасибо за знаний и мудрости свет…». В этом не было ни слова искренности.

Мои пожилые родственницы вспоминали материнство с нафталиновой тоской. Тянулись в бумажники за выцветшими фотографиями с датой 1967 в уголке. Начинали часто моргать и облизывать дужки очков. Мне не хотелось их слушать дольше пяти минут.

Мои кумиры-женщины, подставив камере рабочий профиль, жаловались журналистам: из-за всех этих чертовых Канн не получилось как следует насладиться пеленками. И я бы верила, если бы не упорная путаница с возрастами детей и выразительный ступор после вопросов об их любимых мультиках.

Я стала мамой вслепую. В 28 лет. Ведомая лишь биологическими инстинктами и любовью к мужу. То, что произошло со мной после рождения дочки было похоже на содержимое популярной в 90-е жвачки «Shock».

Я влюбилась. Нет, я не плакала от счастья и не танцевала босиком на пеленальном столике. Я недвижимо стояла посреди роддомовской палаты, смотрела на утонувшую в распашенке дочку и забывала вовремя дышать. Это было лучшее первое свидание в моей биографии.


Я боялась.
Для человека, в жизни не вырастившего ничего глобальнее луковицы в граненом стакане, воспитывать настоящего человека – космос. Меня парализовало от ответственности за эту девочку. Я боялась, что ей не понравится на вкус мое грудное молоко или расцветка бортиков в кроватку, которые я для нее выбрала. Что я плохо ее родила, неправильно подмываю, вредно ношу на руках. Я боялась, что она заболеет и еще больше – я боялась бояться, что она заболеет. Внезапно вся я превратилась в узор тревог и переживаний, разобрать который было нереально.

Я менялась. Все говорят, что беременность и роды преображают женщину. Это ложь. Ребенок – не салон красоты и не массажное кресло. Материнство – колоссальная нагрузка для организма. Мощная трата биологически ресурсов во имя новой жизни. Я не стала выглядеть хуже после рождения ребенка. Если не присматриваться. Фишка в том, что теперь мне нужно прикладывать некоторые усилия, чтобы «не присматривались». 

Я злилась. Ветвист и загадочен внутренний мир украинской пенсионерки. У нее находятся силы двадцать лет терпеть бьющего ее вместо боксерской груши мужа. Она молчит, когда начальник вдвое урезает ей зарплату и называет жирной тупицей в присутствии коллег. Ей хватает самообладания жить с пройдохой-сыном, безвозвратно одалживать деньги бухающим подругам, голосовать за лгущих в три короба депутатов. Но стоит ей только увидеть на улице чужого трехмесячного младенца в недостаточно теплой, на ее взгляд, шапке, как все, занавес падает. Потому что это – кошмар и ужас. И нет этому названия. И что же вы себе думаете…

Первое время после родов мне казалось, что откуда ни возьмись напавшие на меня советчицы шутят. Ну разве можно вот так просто подойти на улице к незнакомой женщине и голосом спикера ВР сообщить, что «ваша пустышка слишком маленькая, он же сейчас ее проглотит». «Это не он, это она» – все, на что меня обычно хватало в подобных ситуациях.

 Я ностальгировала. Пунктирный сон, дефицит секса и денег, ужин из печенья, акапельный плач в качестве ежедневного саундтрека к жизни – не это самое трудное в родительстве. Самое трудное – понимать: материнство бессрочно. Ты будто уехала на ПМЖ на другую планету и теперь рассматриваешь Землю издалека, как люминесцентную монетку. Ты радостна и полна сил, но где-то внутри никак не примостится компания веселых воспоминаний. Тех, где тебе 18, ты вся состоишь из лета, пестрого шифона, ранней черешни, локонов и песен Гвен Стефани. Где нет у тебя ни границ, ни якорей – только мечты и свобода делать все, что пожелаешь.

Я работала. Как и все стоящее на свете, материнство заставляет трудиться. Список новых обязанностей обширен и подробен, словно инструкция по сборке подводной лодки. Отныне я должна была знать, как одевать ребенка в минус пять, а как – в минус один. Уметь пользоваться соплеотсосом любой модели и стричь ногти, по размеру соизмеримые с крылышками божьей коровки. Наматывать слинг согласно пятидесяти трем правилам – и не придушить при этом ни себя, ни ребенка. Нужно было продолжать нравиться мужу, несмотря на висящего на груди дрожащим балконом ребенка. Несмотря на шрам от кесарева, сексуально пахнущий левомеколью. Несмотря на похрустывающую, как недожаренный картофель, спину. Несмотря на отсутствие желания кому бы то ни было нравиться, кроме одеяла и подушки.

Я офигевала. То, что в два ребенкиных года кажется недовольным подкашливанием, в месяц – воспринимается как истошный вопль. То, что опытные мамы описывают деликатным глаголом «срыгнул», новоиспеченные – называют «рвет фонтаном». Сразу после роддома я как могла боролась с потребностью вызывать скорую каждые десять минут. Любой писк дочки вызывал у меня неизменное трио вопросов: «Это нормально? это у всех так? ей точно не больно?». Любой прыщик мгновенно становился запросом в гуггл. Любое пробуждение мимо режима – поводом мерять температуру и заглядывать в подгузник. Мне понадобилось много времени, мыслей и усилий, чтобы расслабиться. И наконец-таки почувствовать себя мамой, а не дежурным спасательной службы.

Я была счастлива. Молодые мамы любят представлять, как надерутся вхлам, как только дети чуть подрастут. Как будут стирать набойки шпилек о барные стойки и заниматься сексом на бампере машины. Спать до полудня и курить в постеле. Но все это лишь кокетство. Такой себе корпоративный юмор.

Правда, как обычно, более неубедительна. После рождения детей все шоты, клубы, бамперы и тусовки мира кажутся тебе редчайшей скукотищей. Счастье теперь – что-то тихое и личное, как молитва перед сном. Первый неуклюжий шажок от маминой руки – в папины объятья. Хитрая улыбка из-под одеяла. Ритуальные щекотки после ванной.

Счастье – это жаловаться, как ты устаешь, как всем нужна, как без тебя ну сразу аврал. Потому что в глубине себя, в самой честной точке своей души ты знаешь: пока улыбается твой ребенок, ты можешь все. И даже еще чуть-чуть.